Так или иначе, я поехал в Пицунду – небольшой курортный городок в Абхазии, где любой русский человек воспринимается местными жителями как «русский отдыхающий», но я приехал в Пицунду  для того, чтобы встретиться и поговорить с пианистом Василием Кове, а не дышать свежим воздухом в самшитовом парке и не лежать бревном на пляже Черного моря, поедая бесконечные мандарины. Может быть потому, что еще прекрасно помню, как на пляже Гагры лежали убитые, как набегающая волна касалась их неживых тел и, иногда, навсегда уносила в море – могилу. Может быть поэтому до сих пор ненавижу мандарины потому, что прятался от стреляющего снайпера под маленькими деревьями, плоды которых мандарины – «предательски» падали на меня и казались мне тогда – «серебряными пулями», которые отскакивают от моей головы. Было страшно.

Василий Кове (1951) меня не узнал. Мы встретились около здания концертного зала курорта, где он работает около 30-ти лет балетмейстером, с тех самых пор, как закончил челябинский государственный институт танца. Я показал ему «фотографию-ксерокс», как уже многим показывал ее в Абхазии и спросил: «Вы узнаете кого-то?».  Он молчал, но было заметно его наростающее волнение, впрочем, также как и мое. Потом просто ответил «Да» и продолжал смотреть на плохую копию-изображение. «Вы помните, какую музыку играли?» – спросил я. «Нет, не помню», – не отрываясь от фотографии ответил он. «Может быть Чайковского?», – настаивал я. «Нет, не Чайковского точно», – ответил пианист, – Человек, что стоит у пианино – Рауф Отерба – заместитель начальника штаба 1-й бригады. На пианино играю я. Остальных я не знаю…», – он передал мне уже изрядно помятый ксерокс. «Вы не знаете, кто эта плачущая женщина с хлебом?»

Василий Кове ее не знал и я рассказал ему историю Варсалины Губаз, а потом спросил: «Как вы думаете, почему она плачет в этот момент, может из-за вашей музыки?»  «Пианист-балетмейстер» немного смутился, посмотрел по сторонам и сказал: «Вы знаете, я сейчас тоже могу заплакать, но не могу сказать почему». В его глазах действительно были слезы. «У вас есть в этом концертном зале пианино, может быть вы сейчас сыграете мне? – попросил я чтобы как-то перевести разговор. «Есть рояль, на сцене, я сыграю, конечно… мне кажется, что я вспомнил вас и как все это происходило… может вспомню больше, если вспомню музыку…»

На огромной деревянной сцене со множеством маленьких «ранок», очевидно, от втыкания лезвий  кавказских ножей во время танца, в самом углу, стоял огромный черный рояль. Василий включил слабый дежурный свет и стал что-то наигрывать на рояле, иногда подпевая на абхазском языке: «Я вспомнил, Олег, я все вспомнил… Я играл эту песню… » Он заиграл ее вновь, запел, время от времени поглядывая на меня: «Это старая абхазская песня времен Отечественной войны. Ее написал Рожден Гумба, а слова, скорее всего – народные…  Она о том, как на войне погиб солдат и что он говорит перед смертью…» Василий снова запел и потом перевел на русский: «Я хочу руку положить на смертельную рану и сказать…»

«Это было на следующий день после взятия Сухума, – стал рассказывать Василий, – Я был офицер по особо важным поручениям и на этой фотографии мы только что вернулись в санаторий «Абхазия» с задания, целью которого было захват «дачи Берии», в которой находился в то время Шеварнадзе (Президент Грузии в 1993 году). Мы были в 500 метрах от него, ждали команду на штурм, предварительно окружив дачу. Но команды так и не последовало… Русский генерал Очадаров, который был как бы «советник-несоветник», немного угрожая, категорически запретил нам штурмовать дачу Берии и пленить Шеварнадзе. Фактически этот генерал спас жизнь грузинскому президенту… Вскоре прилетели российские вертолеты и эвакуировали Шеварнадзе из окружения. Мы, конечно, могли легко подбить и российский вертолет, но не стали этого делать, да и приказа не было. Был приказ – «Не стрелять!» Так президент Шеварнадзе остался жить, а мы приехали в санаторий «Абхазия» чтобы переночевать. Здесь я увидел рояль и присел поиграть. Потом пришли вы с товарищем, потом пришел кто-то еще, а я продолжал играть, не обращая ни на кого внимания…»

Василий встал из-за рояля, немного прошелся по сцене, увидел барабан, взял в руки, улыбнулся и стал набивать национальный ритм, отбивая в такт «чечетку» одной ногой: «Я был тяжело ранен в Гаграх во время контактного боя в октябре 1992 года. Самое страшное, что мне пришлось пережить… Я не военный человек, я – балетмейстер и был только добровольцем на этой войне поэтому отказался от всех наград, которые пытались повесить на мою грудь. Я так считаю, мы должны помнить убитых, родных и близких, а не восхищаться подвигами оставшихся в живых, которые только защищали свою семью, дом и землю. Это не подвиг, это всего лишь ответственность. Подвиг – не забыть погибших. Вот и ваша фотография способствует этой памяти поэтому спасибо «не мне», а вам, что приехали на нашу войну и сохранили память о людях…»

Я всегда сомневался в выборе своей профессии, но только не в этот момент, когда Василий на прощание обнял меня и сказал: «Пока, «герой Абхазии», еще встретимся и лучше на твоей выставке или на моем концерте, а не на войне…»

(Начало здесь)

Share on Facebook

Рассказы вокруг пианино (продолжение) is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

(Абхазия. 17-20/05/2010) Мой товарищ и друг, голландский журналист Hubert Smeets как-то написал, имея ввиду эту фотографию (вверху): «В работах Климова никогда на 100% не ясно, что главное – его мысли о предмете или отображение самого предмета. Возьмём, например, фото из Сухуми. Четвео мужчин в военной форме и одна женщина: первый мужчина играет на пианино, второй чистит свой автомат и третий обнимает плачущую женщину – что здесь происходит? Вообразить можно всё, что угодно. Просто это война. И она здесь, в Абхазии».

Проблема заключается в том, что я сам точно не помню (и уже не помнил на следующий день) как снял этот кадр, в каком точно месте и что там происходило на самом деле. Я просто люблю это фото в силу его «неопределенности» и зная, что это Грузино-Абхазская война, 28 сентября 1993 года. Я никогда не оценивал фотографию по именам и фамилиям в кадре. Но никогда и люди не были просто моими «статистами», они всегда были образами и символами. Самыми разными. Но иногда, вдруг, если ты даже фотограф, то становится недостаточно только образов и почему-то возникает острая необходимость «превратить» образы в реальных людей, которые на самом деле таковыми и являются или являлись… К сожалению, иногда и часто, это становится невозможным или слишком поздно потому что фотография – всегда прошлое, на которое мы не можем влиять, но которое часто возвращается к нам совсем в ином содержании и форме.

Отсутствию точной памяти о этой фотографии очень простое – война, хаос и огромное количество эмоций, которые ты переживаешь одно за одним, иногда одновременно, иногда абсолютно противоположные по настроению и содержанию. В конце концов помнишь только самое «яркое». Не так давно я случайно увидел видеокадры из Абхазии, которые снимал Тарас Процюк (погиб в Ираке) в то время, когда я рядом с ним снимал фотографии. Это был для меня почти шок не потому, что прошло 17 лет, а скорее потому, что мои фотографии, вдруг, стали «двигаться», люди говорить, оружие стрелять и все это было «живое», а не «мертвое»…  Собственно этим кино и отличается от фотографии. (см мультимедиа «Музыка войны» из Абхазии).

Что я помню относительно этой фотографии? – Я помню нас вместе с Олегом Никишиным рано утром 28-го числа в здании «КГБ «Сухуми, куда мы случайно забрели ночью в поисках ночлега, а так как электричества не было, то мы так и не поняли до утра куда попали и где нашли свой ночлег. Утром абхазский патруль, тыкая стволами автоматов в наши бессознательные тела, поднял нас на ноги и подверг легкому допросу и обыску… Мы действительно были «не в курсе» где находились… хотя бы потому, что прежде чем уснуть нам пришлось увидеть штурм города – «другая вспышка» и отдельная история. На войне вообще мало кто «в курсе» что и где происходит, кроме солдата, которые перед собой видит другого солдата или врага.

Следующая «вспышка памяти» – это много гражданских  трупов на «Красном мосту» в центре Сухуми. Мы снимаем почти тайно и какие-то военные нас прогоняют в конце концов. Мы как призраки бредем дальше по незнакомому городу, в котором стреляют кое-где во все что шевелится, кое-где пьют вино и чачу, кое-где убивают по национальному признаку. Последнее нам мало угрожает и мы расслаблено бредем от улицы к улице в поисках событий и кадров. Мы понимаем, что город взят, просто там и здесь проходят «зачистки» и если мы хотим попасть на линию фронта, то нам надо торопиться в сторону Гали… Мы пытаемся остановить танк, БМП или БТР.., которые двигаются в том направлении… И снимаем, снимаем почти все подряд.

Нам хочется есть и желательно выпить. Мы видим, что в здании дают хлеб, мы входим туда. В холле стоит пианино. Справа в окне выдают хлеб. Всем. Вдруг к пианино подходит солдат и начинает играть. Я снимаю. Потом подходит второй солдат и начинает слушать музыку. Снимаю. Подходит еще один и начинает чистить автомат… В самом конце подошла женщина, которая получила также как и мы бесплатный хлеб и вскоре заплакала. Солдат, что бы рядом – обнял ее. Я снимаю. Молча. Это все что я помню… и я больше никогда не встречал этих людей, несмотря на то, что много раз был в Абхазии с тех пор.

Сейчас в Сухуми я распечатал эту фотографию на ксероксе из маленького файла и отправился на «брехаловку» – место рядом с гостиницей «Рица», у моря, где местные жители играют в шахматы и обсуждают последние новости. Говорят – они знают все. «Посмотрите на эту фотографию, вы узнаете кого-то? … «Да, это 1993 год, 28 сентября, но я не помню где это.., вы не узнаете это место?» «Да, я – фотограф и был здесь во время войны…» «Конечно сохранил все фотографии, я же фотограф…» И так или примерно так от одного стола – к другому. Кто-то говорит знакомое лицо, кто-то говорит нет… Ничего определенного до тех пор пока не подошел человек среднего возраста в темных очках и с сединой в бороде: «Я знаю где это, помню пианино, это санаторий «Абхазия», десять минут хотьбы от сюда». Потом он снял очки и стал внимательно рассматривать людей: «Тот что играет на пианино – Ковэ, он из пицундского батальона, из Пицунды и родом. Остальных не знаю… Ковэ – танцор и музыкант, он всегда начинает играть, как только видит музыкальный инструмент, а когда не видит, то всегда танцует… Меня зовут Ричард и я воевал…»

Я узнал это место сразу как только взглянул на него «глазами памяти». Я много раз проходил мимо этого места уже после войны, но никогда не думал, что я здесь когда-то снимал… Немного волнуясь, я спросил разрешение у охраны войти во внутрь. В холле стояло старое пианино почти на том же месте что и 17 лет назад. Справа было окно, откуда когда-то выдавали хлеб. Что я почувствовал? – почувствовал себя в машине времени или проще – стал моложе на 17 лет. Удивительное чувство. Я подошел к пианино, поднял крышку и взял несколько аккордов.

Некоторые клавиши «запали», некоторые звучали в «секунду» – пианино полностью был расстроено, но по-прежнему издавало звуки.

Недалеко сидела женщина и внимательно следила за мной: «Вы не работали здесь, случайно, в сентября 1993 года?», – спросил я. «Да что ты, сынок, в это же время здесь война была и здесь только грузины работали… Хотя подожди, я позову человека, он воевал…» «Человека, который воевал» звали Миша и он сразу понял, что я имею ввиду и что хочу знать… Мы договорились с ним вместе выпить чуть позже, после того как я найду кого-нибудь с этой фотографии. Он посоветовал искать «плачущую женщину» где-то рядом, скорее всего она должна жить рядом и скорее всего армянской или русской национальности, так как жила в Сухуми во время «грузинской оккупации».

На следующий день я стал подниматься в гору Баграта, внизу которой как раз и распологался санаторий «Абхазия». Это старый частные микрорайон с красивыми и самобытными домиками. Улицы узкие и почти безлюдные. Я постучался в один дом – ответа нет… и стал подниматься выше в гору.  У старого и покосившегося забора играли дети и поскольку рядом никого не было, я подошел к ним, показал «ксерокс»  и спросил: «Дети, знаете кого-нибудь на этой фотографии?» К моему удивлению девочка ответила: «Да, знаю… вот эту женщину, ее зовут Варсалина Викторовна Губаз». Я был готов не поверить ей. Я считаю, что дети часто просто врут без причин.., но она повторила: «Да, я знаю ее, она была учителем английского языка, но умерла четыре года назад… ее дом вот этот..,» – и она показала пальцем на дом, что был напротив.

В доме из кирпича с прекрасным садом никого не оказалось и на следующее утро, я отправился в школу номер 10, но, естественно, не к первому уроку… Завуч посмотрела на ксерокс-фото и ахнула, обращаясь к присутствующим учителям: «Боже мой, смотрите, это же наша Варсалина… но знаете, простите, она умерла..» – уже обращаясь ко мне.  «Она была такая эмоциональная, ей так трудно было пережить эту войну… Но, ах, ее родная сестра у нас работает… русский язык преподает, я сейчас позвоню ее на мобильный чтобы она немедленно сюда пришла…»

Родную и младшую сестру зовут Людмила, но коллеги ее почему-то называли «Лялечкой». Она очень удивилась, рассматривая фотографию: «Вы знаете, -сказала она, – для нас всех это война не прошла даром. Для моей сестры особенно, она похоронила 60 выпускников-мальчиков 1992 года и страшеклассников нашей школы. Они все воевали. Вы знаете, учителя – особенный народ, для нас ученики – дети, иногда как свои дети. Варсалина особенно это переживала… Вы знаете, она была замужем за грузином, но муж умер еще до войны, но у нее был сын Ираклий… нет, он учился в этой же школе и не мог воевать против абхазов… Варсалина просто увезла его в деревню и там укрыла… «Вы знаете, – волнуясь продолжала рассказывать Людмила, – она была очень впечатлительна и все переживала очень эмоционально. Воспоминание о войне для нее всегда кончалось слезами… она так и не смогла это забыть. Во время грузин (с 1992 по 1993 год, когда город Сухуми контролировали грузинское военные) мы очень сильно голодали. У нас ничего не было. Вообще. У военных что-то было, но у нас – ничего. Голод. Вы знаете, мой вес был 45 килограмм. Для нас четвертинка хлеба была невероятным богатством. Понимаете, Варсалина и пришла в этот санаторий, когда там стали выдавать хлеб абхазские военные… мы хотели есть»…

Ближе к вечеру на набережной я встретил Ричарда -»львиное сердце» как мысленно стал называть его. Поблагодарил за помощь на что он ответил: «Не за что. Просто у меня профессиональный взгляд и память». «Солдата?» – спросил я. «И человека тоже..», – ответил он. Про себя я подумал: «Наверное мог бы быть хорошим фотографом, если бы не был солдатом». Я не знал, что он работал «монтажером» на телевидение.
(Продолжение следует по мере поиска…)

*Большое спасибо Маше Новиковой за идею и помощь в поиске героев фотографии.

Share on Facebook

«Рассказы вокруг пианино» is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Share on Facebook

День Победы с ветеранами на стене is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Безликая и угрюмая масса одним потоком, на одном дыхании, катится вниз по эскалатору. Конвейер. Час пик. Вечер. «Осторожно, двери закрываются…» – слышу  - как будто вижу предупреждающую надпись на военном грузовике: «Осторожно, ЛЮДИ».  Полный вагон – «селедка в бочке». Стою у двери. Прижавшись. Читаю: «Не прислоняться!» Все наши правила существуют только для того, чтобы их нарушать. Вольно или невольно. Не принципиально. Принципиально лишь то, что ты всегда виноват. Это и есть настоящее правило. Тебя всегда можно обвинить потому, что ты – «без вины виноватый».

Люди. Они понимают это. Может быть не осознают, но как животные чувствуют свое место под солнцем, и если им хочется немного больше света или тепла, то, поверьте, им вовремя скажут, как сказал мне один гаишник: «Есть категория граждан, которая не облагается штрафом за нарушение правил…»  Я к этой категории не отношусь, но мой прокурор – относится.

Люди в метро. Они как под «прозрачными колпаками», как зародыши в утробе матери. Они вместе, близко друг к другу, но каждая долька в отдельности подобно промасленным  «шпротам» в старых советских консервах. Их никто не учил вести себя как буддистов – мысленно ставить воображаемую и прозрачную стену перед собой – «защиту против агрессии». Они делают это интуитивно и бессознательно, независимо от вероисповедания: читают книги, слушают walkman или просто по-глупому смотрят «внутрь»: слышат свое сердце, чувствуют свою печень… они так живут.

Я не буддист и не мусульманин, я – фотограф.  Я по привычке ищу взгляд человека, его глаза и его движение. Случается так, что удается поймать чей-то мимолетный взор в час пик в переполненном вагоне метро. Но почти всегда – это только «стеклянное выражение глаз». Ты можешь улыбаться, подмигивать… – но тебя не видят, потому что «воображаемое стекло» – это на самом деле зеркало с противоположной от тебя стороны. И ты, вдруг, чувствуешь себя как одинокое инородное тело, как бомба, готовая взорваться в вагоне, загруженном «человеческим хрусталем».

Я люблю кино, и когда у меня появился первый видеомагнитофон и всего лишь одна единственная кассета, в конце концов, я стал смотреть ее задом наперед. Так я продлил интерес к происходящему в фильме, а значит продлил жизнь его героев. Поэтому я поехал от «Таганской» к «Парку Культуры» – ко второму взрыву. Потом переход –  и на «Лубянку» – к взрыву первому. Поехал не как фотограф, просто как человек. Потому что мне не нравится, когда убивают «без вины виноватых».

Я смотрю на людей, заглядываю им в глаза, наблюдаю и пытаюсь понять, сколько из них сейчас думает, что мы подъезжаем к станции метро «Парк Культуры», и о чем они думают: о тех, кто взорвался там утром, или о себе, о том, что они могут быть следующие. Как на войне. На войне так всегда: «да» или опять «нет». На войне думают о смерти больше, чем нужно, потому что жизнь и смерть там имеют иную ценность.  Да, кстати,  вот эта девушка, зажатая в углу вагона,  в платке, на вид хоть и не мусульманка, но почему-то в платке. Почему-то держит руки в карманах. Почему-то взгляд у нее блуждающий и отреченный. Может быть молится? Про себя. Вовнутрь. Может быть она уже слышит удары своего сердца и чувствует холод пластита на животе? «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Добрынинская». Едем дальше. Или вот тот мужик с внешностью «кавказской национальности», что он делает там с мобильным телефоном и почему так нервно озирается по сторонам? Почему он не под «стеклянным колпаком»? Готов умереть?

Страх. Он разный бывает. Один боится взорваться, другой – утонуть, третий – с крыши упасть. Я помню в Косово боялся ездить в такси на заднем сиденье, мне почему-то казалось, что снайпер обязательно выстрелит мне в затылок. Может быть просто «генетическая память», но все равно страшно. Два месяца ездил на переднем сиденье: до и после ввода войск НАТО. А приехал в Сибирь, сел, как всегда, рядом с водителем, не успел даже закурить, очнулся на заднем сиденье… это был не снайпер, а встречный Камаз. Тогда я подумал, если бы у меня не было дурацкого предубеждения по поводу снайпера и я мог бы спокойно ездить на заднем сиденье как «барин», то, может быть, мне не пришлось бы валяться полгода в больнице.

Люди. «Следующая станция «Парк Культуры». Могу себе представить, как это происходило. Я целый день смотрел, слушал, читал новости. Из всех стран. Меньше всего из России, хотя это произошло в России. У нас только говорили: «Кто виноват и кого мочить будем», поэтому я смотрел все новости мира, хотел знать все подробности. Могу себе представить происходящее здесь еще потому, что мне приходилось видеть как убивают людей, три раза: в Армении, Абхазии и Чечне. Это выглядит так же легко, как залпом выпить вино, а потом об пол разбить пустой бокал. В два приема. Вдребезги. Это ощущение постороннего человека от увиденного убийства. Поэтому сейчас, стоя в вагоне метро, могу себе представить, как на маленькие кусочки разбивался «человеческий хрусталь», как рушились «стеклянные стенки» и вдребезги рассыпались зеркала, которые уже никогда не собрать, не склеить и в которых люди какую-то долю секунды назад видели свое вполне нормальное отражение. Видели себя изнутри, а не себя снаружи. Но я «кручу кино» в обратную сторону, как на своем старом видеомагнитофоне, и все эти блестящие осколки собрались обратно, в одно целое – в хрусталь, как в произведение искусства Природы или Бога, если хотите. Такое множество хрустальных рюмочек и стаканчиков, они уже не похожи более на шпроты, тела не вернешь, но души, они, говорят, сохраняются. Так я нарушаю закон энтропии, правило жизни, в угоду фиктивному закону гуманизма и гуманоидов. У меня нет цветов, которые я вижу в руках у некоторых людей, поэтому я кручу «свое кино» в обратную сторону как свое личное соболезнование.

Почти бегом с кольцевой на радиальную по переходу. Опустили головы. Никого не видим, ничего не слышим, но все знаем или чувствуем. Молчим. Массовое убийство как и война – последний, но не единственный аргумент в пользу прогресса. Прогресса не гуманитарного, прогресса технологического. Просто думаю на бегу о тех девочках, которых привезли на автобусах в Москву, которым, как в «сумку кенгуру», положили динамит вместо детеныша и отправили «попрыгать» в московском метро. Так или иначе, мы живем в «цивилизации эгоцентризма», и чтобы убить себя нужна воля, чтобы убить других – достаточно иметь страх. Почему эти «девочки-кенгуру» взорвали себя и 38 душ «без вины виноватых»? Потому ли, что они ненавидят наших президентов и правительство, потому ли, что они против существующего режима?… Сомневаюсь. Просто думаю, что они там, в своей «Австралии», просто не могут быть против, потому что не имеют элементарного представления, кто наш президент, кто премьер и что такое наше правительство. Но, к примеру, в Нальчике они точно знают, кто из ментов у мусульман вырезал кресты на головах. Они прекрасно знают, кого и как допрашивали и кого обвинили «по разнарядке» о борьбе с международным терроризмом или по приказу сверху в экстремизме, фундаментализме… и кто поставил видео камеры в мечеть. Они это знают. Наверняка. Точно также как знают, что человек имеет право если не на жизнь, то хотя бы на существование, но и право на совесть вероисповедание. Если лишить одного, то не имеет смысла другое. Так что, мне кажется, напрасно беспокоится наша власть, что этот террор против них. Нет, этот террор, прежде всего, против нас – «без вины виноватых». Почему? – точно потому же, почему Сталину удалось «замочить» миллионы невинных людей. Террор экстремистов и террор государства мало чем отличается с точки зрения психологической мотивации и «антропологии человека» – и те и другие, подобно маньякам, с удовольствием насилуют «без вины виноватых».

На «Лубянке» цветов больше. Больше людей. Многие плачут. Говорят, только что был президент. Я не видел. И не хотел бы. Иногда я вижу, в силу обстоятельств, как они (президенты) приезжают в Храм Христа Спасителя. Помолиться. Думаю, это одно из зрелищ, после которого хочется, чтобы тебя навсегда отлучили от церкви. Вот и этот президент сказал что-то вроде: людям сочувствую, нелюдей будем уничтожать. Не сказал как «учитель»: «мочить в сортире», а более так либерально – «уничтожать». И еще про войну сказал что-то… дескать война в Москву пришла. Смешно, вроде президент и главнокомандующий, а про войну думает как ребенок про оловянных солдатиков. Война, мне так кажется, это делегирование полномочий политиков – военным. Когда солдат против солдата. Оружие против оружия. Власть против власти. На войне никто не убивает «без вины виноватых» по всем правилам любой цивилизации и согласно всем конвенциям ведения войны. Это также мало похоже на террор, потому что террор тогда называется террором, когда имеет конкретную цель, не зависимо от средств ее достижения, и эта цель направлена против существующего режима.

Но когда граждане убивают друг друга в массовом порядке, то это называется «гражданская война», и мне так думается, что она у нас и не заканчивалась, время от времени перерастая из «холодной» в «горячую» и наоборот. Так что все эти заявления про «международный терроризм», может быть, и имеют свое основание в масштабах глобализации, но причина локальных проявлений насилия и агрессии против личности и общества, как со стороны экстремистов, так и со стороны властидержателей, имеют корни сугубо локальные. В Петрозаводской области кавказцев стали убивать не потому, что они являлись членами «Алькайды», точно так же, как эти «девочки-кенгуру» приехали на автобусе в Москву убивать нас не потому, что ненавидят режим и правительство, а потому, что у них война, там в «Австралии, еще не закончилась и нам просто «забыли» сказать об этом по телевизору. Там взрывают рынки, берут в заложники людей, расстреливают ментов на улице… все что хотите. Но наше правительство и подконтрольная пресса не информирует нас и старается не тревожить чувствительные, ранимые и полуразложившиеся массы страны с «хрустальной оболочкой». Пожалуй, это единственная забота, которую власть проявляет по отношению к собственному народу или населению – как принято теперь называть «темные массы».

«Крутить кино» обратно на «Лубянке» не получилось. Слишком мало фантазии, и мой первый видеомагнитофон был еще советский. Здесь опасно нарушать «закон энтропии». Или, просто, «генетическая память» мешает. Потому что если подняться наверх из метро, то можно увидеть  во всей красе здание «Лубянки», прямо скажем, международный символ не только времен сталинизма и государственного террора, но и времен Ивана Грозного, который  насильно селил в этом месте новгородских республиканцев, но прежде оккупировал первую республику- Великий Новгород, чем  на долгие годы похоронил идею парламентаризма в угоду начала авторитарной империи. Не от туда ли «генетическая память у Грызлова? – «Парламент не место для дискуссии». Так и получается, как говорит население: что посеешь – то и пожнешь. Население, может быть, оно и «темное», но для понимания жизни совсем не обязательно кончать университеты, чтобы придти к аналогичным выводам, но «с точки зрения банальной эрудиции».

Средний возраст жизни государства примерно равняется среднему возрасту человека, после чего начинается трансформация. «Переселение души» или реинкарнация, как говорят буддисты. Мне это кажется логичным, но я не историк и серьезно не исследовал этот вопрос. Однако, пример с Советским Союзом тому подтверждение, но есть и исключение – Третий Рейх, который, правда, насильно и сообща истребили еще в «отрочестве» на радость многим народам и государствам, но совсем не понятно, сколько бы лет это рейх мог существовать в своей начальной форме.

Я вспомнил это к тому, что германцы тоже испытали «национальное унижение» от «версальского договор» Первой мировой войны и «родили» фашизм, точно так же, как русские испытали «национальное унижение «, если не от краха идеологии коммунизма, то, по крайней мере, от проигранной «холодной войны» между двух мировоззрений, в которую они были вовлечены не по собственной воле. Как «без вины виноватые» и «родили» что-то, похожее на «путинизм».

На Лубянской площади мне не хватает Дзержинского. Там место для него или для Ивана Грозного. Поставили бы Ивана Четвертого – все «нынешние» были бы довольны. Каждый по-своему, кроме новгородских республиканцев, понятное дело, но они давно вымерли.  Я видел, как Дзержинского сбрасывали, перетянув ему горло тросами. Что сказать? – в общем-то варвары революции. Из ныне живущих я помню только Лужкова, который лично присутствовал в этом месте, естественно, в качестве «демократа» и благодаря которому пригнали огромный кран, чтобы оторвать Феликса от постамента и чтобы огромная статуя не грохнулась и не пробила дырку в асфальте, под которым находится метро… «Могли бы погибнуть люди», – объяснял Лужков разгоряченной толпе. Забавно, уже тогда, еще не будучи мэром Москвы, он уже заботился о москвичах.  И вот сейчас: люди погибли. Может быть это «Железный Феликс» виноват?

На «Лубянке» я поймал такси, как «барин» сел на заднее сиденье и поехал в сторону «Таганки». Снайперов было не видно, точно так же, как не было видно встречных «Камазов» в центре Москвы. Однако по пути я вспомнил почти сакраментальную фразу, брошенную Печориным, словами Лермонтова: «Вы нынче умрете». Уже дома, я нашел продолжение:

“Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находит и между нами многих поклонников; каждый рассказывал разные необыкновенные случаи pro или contra.
— Всё это, господа, ничего не доказывает, — сказал старый майор: — ведь никто из вас не был свидетелем тех странных случаев, которыми вы подтверждаете свои мнения?
— Конечно, никто, — сказали многие: — но мы слышали от верных людей…
— Всё это вздор! — сказал кто-то: — где эти верные люди, видевшие список, на котором означен час нашей смерти?… ” (Лермонтов, «Фаталист»)

Как вы, конечно, помните: серб Вулич не погиб от рук мусульман, с которыми он отчаянно сражался, не погиб и играя в «рулетку» на жизнь – его зарубил пьяный казак шашкой. Случайно. Но в отличие от нас, боящихся ездить в метро, серб Вулич сознательно искал свою смерть. К слову сказать, тогда еще не придумали метро, но мы уже воевали с мусульманами в горах, на Кавказе.

Share on Facebook

«Почему мы боимся ездить в метро» is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

- услышал вчера по радио. Уже писал, что для того чтобы вспомнить что-то – мне достаточно найти старые негативы или фотографии… а тут по радио! Дело в том, что ровно 15 лет назад 11 декабря я был в Чечне, а сейчас сижу в затхлой квартире и пытаюсь починить свою камеру.

Тогда войска лишь перешли границу республики без сопротивления, но в Грозный не пошли. Встали на трассах… Ждали.  Штурм Грозного начался только в Новогоднюю ночь. У «Паши-Мерседеса» (Министр Обороны Павел Грачев) 1-го января день рождение и он хотел сделать себе подарок – взять Грозный одним десантным полком. Мой день рождения 3-го января и я проспорил бутылку виски одному журналисту потому, что доказывал ему: войска дальше не пойдут… надо быть очень тупым генералом, чтобы войти с танками в город. Доказать не мог, поэтому мы поспорили, я проиграл.

В это же время, когда я слушал радио,  у меня застряла батарея в цифровой камере и я пытался устранить неисправность сам, используя варварские методы. Батарея не вылазила и от отчаяния, я стал искать какой-нибудь «инструмент» на книжной полке. Среди книг, дисков и всякого хлама на этажерке в квартире, я заметил двойную картонную коробку из под пленки фуджи (были такие раньше). Как она там оказалась?  – До сих пор у меня не было желание заглядывать во внутрь и смотреть что там находится. Не знаю почему, но, вдруг, взял эту картонную упаковку для двух роликов фуджи. На коробке, прозрачным скотчем, была приклеена бумажка, содрав которую, я прочитал:  «О.Климов. Чечня. 1995″ – написано в записке явно не моим почерком.

Внутри коробки оказалось три даже не порезанных ролика. Скорее всего с 1995 года они так и лежали в этой упаковке.  Я бросил «починку камеры» и стал смотреть негативы через лупу.  На одной была съемка внутри самолета с солдатами-десантниками,  «грузом 300″ (раненные), командой летчиков и, в том числе, два кадра, где я в качестве пилота упраляю самолетом. Неожиданность. На другом ролике:  аэропорт «Ханкала». Опять солдаты – ужинают (или обедают) под крылом самолета, покойный ныне Эдик Джафаров, как всегда в нетрезвом виде и несколько трупов солдат на носилках. Третья была продолжением первой, в конце которой несколько кадров центральных улиц Москвы и бар в гостинице «Россия» (ныне не существует) на Кремлевской набережной. Очевидно, я возвращался из Чечни в Москву. Я делал это слишком много раз в те годы и почти всегда это было одинаково. По крайней мере в одном – в состоянии постоянного алкогольного опьянения.

Тогда я достал другой ящик, в котором хранится множество блокнотов тех лет, аккуратно, но абсолютно «несистемно» складированных в коробку моей «третьей женой», которая также аккуратно, но уже «системно»,  ушла от меня. Я стал искать в блокнотах записи того времени… Нашел майские за 1995 год и они на сутки меня лишили возможности думать о чем-то другом.

В мае я жил в чеченской семье в Грозном, частично контролируемый федералами днем и практически не контролируемый ими ночью. Мне нужно было сделать репортаж в условиях, когда перелом первой чеченской войны, вроде бы, случился. Официально «наши победили», а не официально война продолжалась ночью, а днем засыпала. Днем я бродил по городу, пытаясь найти какие-то отголоски событий ночных. Но все это было притянуто за уши. Мне, как «фотографу-фантазеру», нужны были реальные боевые действия, линия фронта… так фантазировал я в своих записях, а сейчас немного странно вновь читать.

Когда делают репортаж, то практически весь бэграунд остается вне поля зрения. Теперь мне кажется это не менее интересным потому, что записывал я не для репортажа, как обычно делают это пишущие журналисты, а просто для себя. Сейчас это не имеет какой-либо «информационный повод», если не считать того, что война в Чечне началась 15 лет назад и имела огромное влияние на все постсоветское общество. Фактически это была «гражданская война» или «война за независимость» как бы это не называлось…

В первую чеченскую, федералы практически не контролировали работу прессы. Журналисты сами выбирали где им жить, с кем говорить, что снимать… В первый год войны не было случаев и похищения журналистов, но было много убитых. Попасть в расположение федеральных войск была «большая удача» (особенно в начале войны) потому,  что войска практически не контактировали с прессой за редким исключением и только  всегда с официальным ТВ. Главные каналы страны уже тогда вернулись к «советскому вранью». Взятие Грозного было объявлено раза три, насколько я помню, но всегда это была ложь, которая исходила, все-таки, в первую очередь от федералов, но была поддержана «наивными журналистами». В городе же продолжались бои и, как правило, убивали самых молодых солдат, некоторым было всего 18 лет и некоторые из них впервые взяли в руки автомат.

Интересно, когда случилось  «11 сентября», то многие американские журналисты, фактически приняли официальную позицию Белого Дома, как бы консолидируясь вокруг всей нации. На протяжении всей чеченской войны подобный процесс происходил и с российскими журналистами. Так или иначе, многим пришлось выбирать какую сторону принять… даже не для репортажа, для себя лично.  Для большинства журналистов это был «внутренний конфликт», конфликт между гражданскими и нравственными принципами. Так или иначе, но многие российские журналисты тоже разделились на «два фронта», а в конце второй чеченской войны было совсем мало журналистов, кто придерживался бы «нейтрального фронта».

Как правило журналисты, в первую чеченскую,  жили где им удавалось и было наиболее комфортно, если можно назвать такую жизнь комфортной. В ходе активных боевых действий это было два города, где базировалась пресса: Хасавюрт, на границе Дагестана с Чечней и Назрань в Ингушетии. Был целый «таксопарк», который возил в Чечню журналистов как с Дагестана, так и из Ингушетии. В первые дни войны, чеченцы-водители делали это бесплатно, просто хотели показать как Грозный бомбят градом, ракетами… Но когда приехало ТВ со всего мира, то цена на «такси» достигала порядка 500 долларов за одну поездку в Грозный.  Понятно, что далеко не все журналисты «печатного цеха» могли позволить себе подобный транспорт. Поэтому журналисты объединялись в группы или искали альтернативный способ передвижения.

Мы жили в чеченских семьях, в детском саду, в школах, в домах культуры…даже в здании администрации в каком-то населенном пункте Чечни. Но так как коммуникации были значительно хуже чем сейчас, то журналисты селились вокруг так называемого «ЕБУ» ( система передачи телесигнала и другие спутниковые коммуникации) или вблизи мировых агентств как АП, Франс-Пресс…  Пользоваться их услугами стоило невероятных денег, но другого выхода не было. Однажды я ехал через всю Чечню чтобы передать две фотографии. Предварительно проявил пленки в туалете частного дома, а хозяин-чеченец подогревал мне воду в чайнике, чтобы я мог поддерживать постоянную температуру проявителя. Когда я приехал во Франс-Пресс на другой конец республики и передал «специальный репортаж» для газеты в виде двух кадров, счет за передачу составил примерно около 800 долларов, которые газета должна была заплатить в Роттердаме. Но ирония заключалась в том, что фотографии так и не попали на полосы газеты. Про них просто забыли, так как репортаж верстался за несколько минут до дедлайна.  Это был репортаж из тюрьмы в Гудермесе, где чеченцы держали военнопленных федеральных войск. С журналистом мы попали туда случайно, проезжали мимо и увидели женщин из «Комитета матерей», которые искали своих детей… одна из женщин, к своему счастью, нашла своего сына в этой тюрьме.  Позже я опубликовал этот материал как фоторепортаж, даже лучше получилось, но хотелось, понятно, сразу в номер. Журналистика – это тоже в некотором смысле циничный спорт.

Ближе к весне 1995 года, у нас уже был «чемодан» спутникового телефона, но через него можно было передавать только текст голосом, а в редакции были специальные люди, кто превращал голос в буквы, слова,  предложения – в репортаж. С фотографией же ситуация оставаль прежней. Однако таскать за собой спутник-чемодан было весьма опасно. В какой то момент чеченские боевики решили, что наличие спутникового телефона у журналиста означает принадлежность к секретным службам России. Основание было очень простое: как только журналист разворачивал свое «передающее устройство», говорил с кем-то на непонятном языке, то через несколько минут в этот район летели снаряды града от федеральных войск. Я сам лично наблюдал это один раз в Грозном на «Минутке», когда журналист Франс-пресс передавал свой репортаж из подъезда разрушенного дома, а спустя несколько минут прилетел первый «прицельный» снаряд града. Потом десятки снарядов, которые ложились в шахматном порядке.

В мае 1995 войска в Чечне уже были полностью деморализованы. Фактически «о победе» уже никто не говорил, кроме «телевизора», и всем было ясно, что все только начинается… Неповоротливые войска не могли реально противостоять мобильным чеченским вооруженным группам, которые использовали знание местности и так называемую «зеленку» в летний период военной компании. Коррупция офицеров и генералов в войсках, откровенное предательство, не способствовало нормальной атмосфере в войсках.  Еще не было событий в Буденовске (14 июня1995), когда во главе с Шамилем Басаевым, боевики взяли заложников в городской больнице Буденовска (Ставропольский край)  и требовали вывести федеральные войска из Чечни. Это было тоже кровавое месиво из невинных людей, которое закончилось «триумфом» террористов, хотя тогда их никто не называл террористами. Боевики, повстанцы, бандиты – такие использовались слова. Военные же называли чеченцев «чехами», «чурками»… в свою очередь «чехи» называли федералов «мясом»… Еще ничего не было, было только начало. Начало страшное.

Проблема для войск также заключалась в том, что многие чеченцы, участвующие в войне, были бывшие афганцы, умели реально вести бой и знали все приемы, традиции и тупость бывшей советской армии. Например, одну небольшую танковую колонну разоружили очень просто. Один из боевиков служил в танковых войсках и знал все трюки и сленг советских танкистов. Ночью, он забирался на броню танка, стучал по башне определенным образом, что означало открыть внешний люк, но предварительно перед люком чеченец натягивал тетиву тонкой и гибкой проволоки. Когда люк танка открывался, боевик просто срезал  голову солдата проволокой, а тело вытягивал из танка. Потом появлялся следующий солдат… Я встретил этого боевика в чеченском госпитале, его, все-таки, ранили в ногу в этой операции, но он с некоторой долей героизма рассказал нам свою историю. «Солдаты молодые и не опытные вояки…. Они просто дети  и представления не имеют что такое война, это не солдаты»,- утверждал он: » Это «мясо».

Что касается предательства – оно было сплошь и рядом. Помню когда сдали Грозный боевикам и федералы вышли из города (после «Хасавюртовского соглашения»), но успели выйти не все… В самом центре Грозного, в жару, без воды, продуктов, большинство раненных, забаррикадированные в разваленном доме, солдаты и офицеры продолжали отстреливаться. Войска их просто бросили или считали давно убитыми. Город же полностью контролировали боевики и солдатам можно было только сдаваться в плен, но они не хотели. Им предлагали, но они не хотели. Видимо для них было позором выйти в город, который празднует победу над ними. Я не знаю истинных причин.  У этого дома было много журналистов, в том числе и я – слушал как Шамиль Басаев рассказывал и показывал один из примеров предательства федералов, при этом он утверждал, что этих солдат они убивать не будут, что они мужественные люди, герои… Это был полный абсурд. В городе во всю праздновали победу, веселились, радовались, боевики разъезжали на джипах с ичкерийскими флагами, стреляли в воздух… подъезжали к этому дому, где окопались «последние федералы»,  направляли в него оружие и просто говорили «Бах» … потом начинали смеяться…  Солдаты так и не сдались, через несколько дней дом расстреляли из крупнокалиберного оружия, которое досталось боевикам от тех же федералов. Это была самая позорная война, но которую я ездил с периодичностью «на неделю через неделю».

Всего этого, к лету 1995 года, еще не было. Несмотря на то, что в Грозном были войска, прессу по прежнему особо не жаловали. Такая старая советская традиция – не пускать!. Это уже во «второй чеченской» федералы поняли свои «ошибки» и закрутили все гайки журналистам. Официально передвигаться было возможно только в сопровождении войск, необходима была специальная аккредитация, которая выдавалась кремлевским ведомством Ястребжемского (кстати тоже фотограф), а селили журналистов либо в Моздоке (военная база), либо в Ханкале в специальные железнодорожные вагоны…  это с одной стороны. С другой – если журналисты пытались неофициально передвигаться и искать истории для репортажей независимо, то всегда была опасность попасть в заложники к чеченцам или попасть «под раздачу» федералов потому, что журналист без военного сопровождения приравнивался «не к журналисту». Что это означало? – понятия не имею, но так мне объяснили на одном из блогпостов в 1999 году.

Так постепенно вторая чеченская война «за независимость Ичкерии» стала превращаться в «войну с терроризмом», «исламским фундаментализмом» и прочее… Но все это только названия, корни этой войны по прежнему были исторические. Что касается «исламского фундаментализма», то чеченцы никогда особо не были религиозным народом. У них есть свои характерные традиции – это да, но это не связано с их религиозными убеждениями. Причиной названия войны «с фундаментализмом и терроризмом», скорее всего, стал тот факт, что «Ичкерия без России» в течение, между первой и второй войнами, нашла военную и финансовую поддержку в странах исламского фундаментализма для реализации своей главной цели – независимости от России, а не в том, что все чеченцы, вдруг, превратились в «талибов». Ерунда это. Чеченцы не такой народ чтобы плясать под чужую дудку, хоть это и исламская дудка. Они прекрасно, если можно так сказать, использовали общую ситуации в мире в свою пользу и не случись бы 11 сентября, может быть, Ичкерия бы и получила свою независимость в конце концов. Однако, я совсем не уверен, что история этой войны уже закончилась. Как говорила моя «вторая жена»: «Если я беременна – это только временно, если не беременна – это тоже временно». Что сказать? – она была актриса и с ней тоже моя личная жизнь не сложилась.

В 1995 году, за месяц-полтора до Буденовска, я несколько дней жил в Грозном и не знал что снимать. Ничего не происходило в городе.  В принципе мне никто не запрещал передвигаться по Чечне, а от местных чеченцев  я узнал, что бои идут в районе Ведено, ближе к горам. Я жил вместе со знакомым голландским радиожурналистом. Этот чеченский дом, мы так и называли «голландским» потому, что в нем жили многие голландские журналисты, которых я хорошо знал потому, что работал фотографом для голландской газеты. Не помню почему, но в этом случае, я приехал один, без пишущего журналиста. Когда «радио-голландец» улетел в Москву, стало совсем скучно и я решил отправиться в Ведено.

Хозяин дома – чеченец, нашел мне подходящего водителя за «минимальный прайс» и рано утром мы уехали в сторону гор. Я не очень хорошо ориентировался на местности и полностью доверял водителю. Дело в том, что некоторые поселки и селения целиком контролировались боевиками, некоторые федералами и только местный человек знал дорогу и как, без особых проблем, можно добраться до места назначения. Понятно, что  в принципе лучше никому не доверять, но когда нет выбора, то надо кому то верить. Когда вы садитесь в самолет, вы ведь верите пилотам, не правда ли? Так и на любой войне – необходимо верить, иначе совсем будет худо.

«Таксист» довез меня до предгорья как мы и договорились, потом сказал «дальше не поеду, через пару километров по дороге должны быть федералы». Дорога в горы была абсолютно пустая и, честно говоря, не очень хотелось выходить из машины, тем более, что «таксист» не собирался меня ждать, пока я доберусь до войск и вернусь обратно. Скорее всего это была глупость с моей стороны, но «таксист» так иронично на меня посмотрел, что мне ничего не оставалось, как покинуть  автомобиль, который тогда казался мне настоящей крепостью. Вернуться назад, с точки зрения таксиста, означало бы «не круто». Кто-кто, а чеченцы это сразу понимают.

Я пошел по дороге пешком, до сих пор ее помню в деталях, она медленно поднималась вверх, в горы. Вокруг дороги была сплошная «зеленка» и видимость только вдоль дороги. Как тонель, казалось мне тогда. Была тишина и лишь изредко, где-то вдалеке, раздавались автоматные очереди или отдельные выстрелы. Светило яркое солнце и было весьма жарко. В начале я почувствовал запах. Трупный запах. Общие ощущения сразу усилились и адреналин стал вырабатываться в больших количествах. Вскоре увидел трупы животных в начальной стадии разложения. Почему-то это были коровы с огромными распухшими животами.  Штук десять – не меньше. Чуть дальше и в стороне, прикрытый ветками лежал труп человека. Я узнал его по ногам, которые были не прикрыты. Мне показалось, что это был пастух, но я не решился убрать ветки… Посмотрел по сторонам, как будто кто-то меня мог заменить и почти крадучись, снял несколько кадров, торчащих из под веток ног, потом просто пошел дальше. Зачем снял? – не знаю, скорее всего автоматически или потому чтобы хоть как-то оправдать свое присутствие здесь.

Так и шел почти в коматозном состоянии, лишь повторяя про себя «какой же я идиот». Не знаю сколько на самом деле было километров? – два или три, или вообще один. Мне показалось много. Когда я услышал голоса людей, то первым желанием было спрятаться в кусты «зеленки», затаиться и лежать там…. Это были федералы. Я издалека помахал им руками с камерой, когда они повскакивали со своих мест и схватили автоматы.

«Где здесь линия фронта?» – тупо спросил я. Капитан посмотрел мне в глаза и вдруг стал ржать, не смеяться, а ржать как конь. Я сразу же понял, что он чертовски пьян и мне тоже стало смешно. Так мы немного «посмеялись», а потом он сказал: «Линия фронта вокруг нас, в радиусе километра». И опять стал ржать… Только потом, вытирая слезы от смеха, спросил: «А кто ты такой, блядь-нахуй, и откуда здесь взялся?» …  Мы сразу с ним подружились, он оказался командир взвода, который охранял дорогу и обеспечивал защиту от проникновения боевиков в тыл войск. Ночью они воевали – стреляли во все что шевелится, а днем спали, пили водку и спирт. Стадо коров и пастуха они расстреляли по ошибке в сумерках. Думали отряд боевиков крадется. Трупы убрали с дороги, а пастуха накрыли ветками. Задание выполнено.

Тогда я и записал в свой блокнот, который нашел сегодня, что войной движет страх, а не чувства патриотизма, не чувство свободы или какой-то там, нахрен, независимости. Страх и ужас – движущая сила войны. Значительно позже, я думал, наверное, солдаты действительно во время Отечественной войны, бросаясь в атаку, никогда не кричали: «За Родину! За Сталина!» Думаю, они просто ругались матом, орали и бежали вперед, преодолевая чувства страха и ужаса.

Взвод федералов окопался на небольшой поляне, которая выходила к дороге. Все как на войне, которую в детстве я видел в кино, восхищаясь мужеством и героизмом советских солдат. Только вот боя не было как в кино, но его все ждали. Должен сказать, кстати, это один из мифов киношной войны, что солдат всегда стреляет или бегает в атаку. В своей военной жизни – солдат всегда ждет. Почти также как фотограф в «кремлевском пуле» – ждет часами, снимает минуту. Солдат тоже всю войну ждет, стреляет быстро и не долго. Но, если повезет, потом опять ждет. Война это постоянный процесс ожидания. Мучительное ожидание не окончания войны, а ожидание собственной смерти. Уже поэтому война так ужасна. Если верить Данте, то он говорил: «в Аду человек мучается в вечности не от физической боли, а от боли нравственной». Также и солдат на войне. Скорее поэтому война и есть настоящий ад. Это уже после Данте попы и «талибы» придумали, что «солдат отечества» прямиком попадает в Рай. Нет. Дорога из ада ведет только в Ад.

Командир взвода, капитан, был весел и мил до тех пор, пока не закончился алкоголь в его крови. До этого момента я мог снимать все что хотел, просто сидеть у костра и болтать о чем-нибудь. Но вскоре капитан подозвал сержанта по имени, а не по званию и сказал: «Сгоняй на БЭТРе за водкой». Так и сказал – «сгоняй». Это не был приказ, это была просьба. Капитан вскоре объяснил, что если нет отношений с подчиненными или они сугубо официальные, или те, что называется «неуставные отношения», то велик шанс того, что во время очередной перестрелки, командир первый получит пулю в спину и эта пуля будет не от чеченца.

Сержант взял с собой несколько солдат, оружие. Они запрыгнули «на броню» БЭТР и поехали в ближайшую чеченскую деревню, где была «точка расчета». Следует, думаю, специально рассказать про БЭТРы. На самом деле это бронетранспортер. Но все не так просто. БЭТРы особенным образом украшали в Чечне. По-сколько желательно было ездить на броне, а не под ней и не внутри нее, потому что если БЭТР попадал на мину, то все живое внутри – превращалось в мертвое. На броне же было больше шансов уцелеть, так как солдатиков просто подбрасывало в верх. Броня предназначена только против стрелкового вооружения, а не для подрыва миной, которых было огромное множество на дорогах Чечни. Поэтому все «командос» предпочитали ездить «на броне как на коне». Но поскольку на броне не были предусмотрены «седла» как на лошади, то солдаты их мастерили сами. «Седлами» служили матрасы, которые просто забирали у мирных жителей. Поверх матрасов, часто можно было видеть яркие с цветочками «персидские ковры», которых было множество в чеченских семьях. Однажды, я видел даже привязанный к броне сзади диван. Настоящий раскладной диван. Телевизоры к БЭТРам не привязывали, но они тоже были – портативные ТВ на батарейках – считались особенным шиком. Откуда? – ясное дело откуда.

На БЭТРе, который укатил за водкой, таких «приблуд» не было, это была боевая машина и на ней был только один старый и промасленный матрас, который не могли поделить солдаты между собой перед отъездом на «боевое задание». Они вернулись примерно через полчаса с полным «боевым комплектом». Пили все вместе. Ни разу за победу. Всегда кто-нибудь вспоминал своего убитого товарища и пили персонально за него. Не чокаясь. Залпом. И не закусывая.

Про «чеченскую водку» тоже надо рассказать. В начале войны это была самогонка или «бодяжная» на спирту и грязной воде типа водка. Но в любом случае жуткий суррогат. Чеченцы не пьют много и запасов у них было мало. Но спрос рождает предложение. Нужно было поить всех федералов, которые без водки не могли воевать вообще, а с водкой воевали еще хуже. Но самое страшное для федералов началось позже, когда чеченцы стали разбавлять водку ядом для крыс – просто травить солдат и офицеров. В войсках был даже приказ, запрещающий покупать спиртное у местного населения по причинам отравления личного состава. Но тогда мы тоже ничего подобного даже не слышали.

Я уже было собрался остаться ночевать в этом взводе, так как мы все были уже друзья, когда на дороге появился военный «уазик» в сопровождении БЭТРа. «Пиздец», – сказал капитан: «Начальство пожаловало!» Начальником, как я сразу понял, был полковник. Он был «до голубизны выбрит» в отличие от капитана и только слегка пьян, в отличие от капитана, который был если не убит алкоголем, то точно ранен смертельно. Пока они там махали руками, отдавая друг другу честь, я сел в сторонку и старался быть незаметным.

Все было нормально, но когда полковник заметил меня, точнее две моих камеры, которые лежали у меня на коленях, то  начал неистово ругаться матом, не давая мне даже вставить слово, чтобы объяснить мое здесь присутствие. В конце концов, он потребовал, чтобы я шел нахуй туда, откуда пришел. Я объяснил ему, что это опасно, что дорога обстреливается и я никах не могу вернуться обратно. Он ответил в том смысле, что его это вообще  «не ебёт» и чтобы я немедленно шел… Поскольку я уже выпил грамм триста, то ответил, если меня убьют, то он будет отвечать  за мою смерть. Но это его тоже «не ебло» и он сказал, что ему даже лучше, если меня пристрелят прямо здесь и здесь же закопают чтобы я не совал свой нос туда, куда собака хуй не сует. Все это было в присутствии всего взвода и солдаты улыбались, опустив головы, на всякий случай.  Солдаты то знали, что есть три вида полковников: «товарищ полковник», «полковник» и «эй, полковник». Этот, видимо, был «эй, полковник»  уже потому, что в своей речи он часто употреблял выражение «собачий хуй».

Я был хоть и пьян, но недавнее чувство, которое я испытал, покидая машину водителя-чеченца, опять вернулось ко мне. Мозги немедленно прочистились адреналином и стало опять страшно. Мне ничего не оставалось как неуверенно пойти по дороге в ту сторону, откуда я пришел. Я не знал куда идти. «Таксист» меня не ждал, я даже не знал, где ближайшая деревня. Дорога была абсолютно пустой.

Примерно через полчаса меня догнал БЭТР. На броне сидел капитан на промаслянном матрасе и несколько солдат с автоматами. Капитан грязно выругался в адрес полковника, протянул мне руку и сказал: «ЗалаЗь и возьми матрас под жопу!» … Я был счастлив. Мы ехали в сторону Грозного до тех пор, пока не встретился первый автомобиль. БЭТР остановился поперек дороги, капитан взял из рук солдата автомат, поднял его вверх, таким образом приказывая остановиться автомобилю. Потом спрыгнул «с брони» и стал проверять документы водителя. Водитель оказался из местной деревне или села, не знаю. Капитан примерно так и сказал ему: Отвезешь журналиста в Грозный. Когда он приедет, то позвонит в наш штаб. Из штаба позвонят мне. Если они не позвонят, то я лично сам перестреляю всю твою семью и тебя, если у тебя хватит ума вернуться похоронить свою мамашу…»

Некоторое время с водителем-чеченцем, мы ехали молча. Сложно было начать разговор. Потом я заметил, что мы проезжаем какое-то селение, в котором свободно разгуливают вооруженные до зубов боевики. Селение не контролировалось федералами, здесь власть принадлежала ичкерийцам… Тогда я сказал водителю: «Вы не волнуйтесь, я вам заплачу за дорогу». Он так внимательно посмотрел на меня и, примерно спустя минуту ответил: «Я не волнуюсь. Это тебе надо волноваться». И больше не сказал ни слова до самого Грозного.

В Грозном он отказался брать с меня деньги, но напомнил: «Не забудь позвонить в штаб!» … Он не знал, что это был полный блеф капитана. О необходимости «позвонить» я узнал одновременно с чеченцем. Никакого штаба не было и не было даже номера телефона, куда я должен был позвонить. Ничего не было. Была только семья этого чеченца, был капитан со своим взводом и был я – идиот со своими камерами.

Все фото с негативов, которые вчера нашел. 1995. Аэропорт Ханкала.  Полет Ханкала (Грозный) – Чкаловский (Москва). Ужаснулся, когда увидел себя за штурвалом. Сейчас стыдно, конечно, но это тоже часть абсурда войны.

Share on Facebook

«Ровно 15 лет назад войска вошли в Чечню…» is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Если это произошло непреднамеренно, плз, напишите мне «человеческий камент» с другого IP-адреса и я руками открою вам «ворота». Сегодня забанилось семь IP адресов со скриптами.

Share on Facebook

You are banned | Вас забанили is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Весной 2000 года мне позвонил друг из Амстердама и предложил сделать выставку о войне в Москве, при содействии фонда Сороса. Это было несколько необычно потому, что друг находился в Амстердаме, а речь шла об отделении фонда Сороса в России.

В то время сотрудники Сороса прикупили шикарный особняк на набережной Москвы-реки за сумасшедшие деньги, а сам Сорос был удивлен и озабочен перерасходом его кровных средств на столичную недвижимость. Так или иначе ожидался приезд «тела Сороса» в Москву на первую интернет-конференцию и открытие  моей  «гуманистической выставки» про войну в лихие 90-е годы на территории бывшего Советского Союза.

От части это совпало с моим желанием прекратить снимать военные конфликты и заняться чем-то другим – я собирался путешествовать по Волге…  Другими словами – я согласился и это была моя первая персональная выставка в Москве.

Но прежде, московский совет Фонда собрался за большим столом в особняке на набережной и решал как сделать выставку, как придумать единую концепцию… войны. Обсуждений было очень много и все они больше касались социально-политических аспектов, нежели фотографии как таковой. Помню, что чувствовал себя несколько чужим на этом «военном совете» и  не помню кто, но один из главных «концептуалистов», в конце концов, предложил: «Что тут думать? – так и назовем – Просто война – Just a war». И все закрутилось…

Выставка в  150-160 фотографий печаталась в ручную на барите  в ФотоЛабе. Были заказаны, пожалуй, одни из самых дорогих рам и специальные деревянные ящики для транспортировки выставки по России. Ящики мне особенно понравились. Гонорар не предусматривался, так как речь шла о «бесплатном гуманизме», но в качестве подарка обещали отдать всю выставку после ее проката. Хранить эти ящики мне все равно было негде и я подумал, что могу свести их кому-нибудь на дачу, на чердак. Их можно было даже оставить во дворе дома потому, что в вряд ли бы в них попала влага. Хорошие были ящики…

Открытие выставки было в некотором смысле скандальным.  Сорос отказался читать предложенный ему текст, посмотрел на меня и почти спросил: «Где мое бабло?». Ему было не очень понятно почему этот шикарный особняк на набережной стоит невероятную сумму и почему он должен говорить про войну и про русского придурка, который стоит с ним рядом.  Он так и начал без бумажки: «Я не знаю кто этот фотограф… и я не знаю где мои деньги…»  Это было очень хорошее начало… военное.

Несмотря на то, что у меня тоже была «бумажка» мне пришлось импровизировать и в ответном слове я сказал: «Я знаю кто Вы и догадываюсь где ваши деньги, но единственное в чем могу помочь – подарить Вам фотографию Андрея Сахарова, которого Вы точно знаете, Вашего друга (это было уже по протоколу) и которого я снял за пару часов до его смерти».

Сорос взял фотографию и, казалось, был удивлен: «Странно,  – сказал он, – «Я знаю эту фотографию, это Вы ее сделали?»… Так или иначе, но только после этого, он пожал мне руку, поздравил с открытием выставки и пошел смотреть остальные фотографии.  А меня атаковали «зрители-гуманисты», коих было  множество из Москвы и бывших Советских республик: «Почему на ваших фотографиях осетинские повстанцы такие агрессивные?» «Почему вы романтизируете войну, несмотря на сотни жертв, которые она несет?» «Не стыдно вам показывать убийц как людей?»…. и много еще вопросов, на которые у меня не было ответа…

Я больше не ходил на эту выставку в Москве. Вообще постарался забыть о ней. Выставка путешествовала по России благодаря музейной системе и, время от времени, я встречал объявления о ее открытии, когда сам путешествовал по Волге. Однако, я вернулся в Москву, но выставка «Just a war» никогда не вернулась,  Фонд Сороса вскоре был закрыт в России, а я больше года не выходил на улицу после автомобильной аварии в Сибири и некоторое время жил в Амстердаме потому, что там можно передвигаться на инвалидной коляске или костылях вдоль узких каналов города. Читателям голландской газеты корреспондент написал литературную статью, что я, скорее всего, умру и они стали отправлять мне милые открытки и деньги для поддержания жизни. С тех пор, я кардинально изменил свое отношение к гуманизму, к некоторым друзьям-товарищам в частности, к России в целом.

Выставка же «умерла» где-то на российских просторах, вместе с ящиками, которые я однажды видел, но успел полюбить. Они были немного похожи на гробы. Три таких добротно сделанных гроба. В них больше сотни фотографий, которые я снимал больше десяти лет,  в рамах и под стеклом. Где они? – я не знаю. Но у меня есть подозрение, что в одном из музеев. Фотографии, надеюсь, давно выбросили, а рамки используются для других экспозиций, чтобы показать чью-то другую жизнь. Я совсем не против, но вот что стало с ящиками?

Фотографии см caption: В слайд-шоу примерно половина фотографий с этой выставки. В нее не вошли фотографии военных конфликтов в Азии, Боснии и Косово, согласно концепции креаторов Фонда Сороса.. поэтому получился только Кавказ и отдельные серии с Путча первого 1991 года в Москве и путча второго 1993 года тоже в Москве.

Share on Facebook

The sleep wars. Caucasus 1990-1996 is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Чеченский танец Зикр. «Поминальный танец вслух». Грозный. Чечня. Лето 1994 года. Примерно месяцев за шесть до войны. Большинство из этих людей уже нет в живых. В частности «главные танцоры» тоже погибли при загадочных обстоятельствах. Впрочем также нет «Дома Президента», в то время президент – генерала Дудаева. Да и Джахара Дудаева самого нет. Дело в том, что руководить Зикром могут только духовные лидеры, которые специально должны себя к этому готовить.  Речь не идет только о специальной ритуальной одежде… Но когда после первой Чеченской войны в республику пришел «новый Ислам», то были не только межклановые конфликты, но и на религиозной почве. В результате многие духовные лидеры тоже отправились танцевать «свой Зикр» на небеса.

Тогда я впервые наблюдал этот ритуал. Впечатление удивительное. Очень жесткое. Вообще, это своего рода медитативный обряд в течение которого произносится некая «религиозная формула» или заклинания с повторением имя Бога, при этом совершаются ритмические движения, напоминающие танец. Хотя, конечно, это не танец.  Должен сказать, что иногда в религиозный экстаз приходят не только «танцоры», но и окружающие их люди. Может быть поэтому все снял на Leica М3 и забыл про Nikon. Движение танца совершается по кругу и чаще это напоминает бег по окружности, но в этом есть определенный смысл, так как «формула заклинания» тоже повторяется бесконечное количества раз, но оно всегда должно заканчиваться нечетным повторением. На бытовом уровне, особенно в Чечне во время войны считалось что это «танец смерти» или «поминальный танец» умерших-погибших. Это не совсем так потому, что в принципе и прежде всего речь идет о поминании Бога в заклинаниях, а не о погибших или просто умерших.

После этого мне часто приходилось еще видеть Зикр, но такого впечатление он больше на меня не производил. Не знаю с чем связано. Может быть огромное количество людей, которые там присутствовали, имели воздействие или сила «духовных лидеров», или какое-то волнение и предвкушение войны, которое присутствовало в атмосфере… Трудно сказать…

Share on Facebook

Чеченский Зикр/Chechen Zikr dance. 1994 Summer. is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Share on Facebook

Обезглавленный.Чечня.1995|Beheaded.Chechnya.1995 is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Получается так, что в следующей войне подобных журналистов, «воинов пропаганды«, следует позиционировать также как и солдат на поле боя потому, что они работают не на свои издания, а на Министерство обороны, Президента и правительство, следовательно, их можно отстреливать несмотря на «декларацию прав журналистов».
(Фото от сюда)

Share on Facebook

Спасибо что вы снимали как мы убивали is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov