Share on Facebook

Кто то знает что такое СМА? is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Казалось бы, вот, ты нашел картинку, которые соответствует твоим представлениям о фотографии, ты печатаешь ее размером 50 на 60, кладешь на деревянный стол или вешаешь на стену и вдруг понимаешь – она рассыпается на «пиксели» как множества тех изображений, которые мелькали перед твоими глазами все теми же тысячами. Фотографии нет, она существовала только в рамках твоего монитора, она жила там и ей и тебе было комфортно, ты понимал ее, чувствовал, но как только она потеряла свою виртуальную среду обитания, своего виртуального зрителя, то и сама, как фотография, перестала существовать. Удивительное чувство. Не чувство потери даже, а чувство соприкосновения с разными точками опоры, с разными мирами существования.

Я понимаю, что «живая фотография» – это тоже не часть реального мира. Но я так воспитан и привык ее воспринимать таким образом. Фотография мне кажется частью реальности мира, а вовсе не потому, что я могу потрогать эмульсию, понюхать запах химии, помять ее или разорвать на кусочки. Вовсе нет. Я могу с таким же успехом нюхать монитор или выкинуть компьютер с балкона.

Но как же те, для кого фотография всегда существовала только в рамках экрана компьютера? Это огромный отряд зрителя-фотографа, который производит и смотрит самих себя. В конце концов это не так важно, что они производят вовсе не фотографии, а имиджи, мне кажется, гораздо важнее, что они не понимают, что существует другая реальность в которой есть другие правила обитания, другой вкус, другой запах и в которой имиджи никогда не будут фотографией.

Смешно, раньше мы могли показать плохие фотографии только своим друзьям и услышать слова одобрения. Почти всегда. Сейчас, свои даже самые плохие фотографии мы можем показать всему миру и от всего мира, от таких же как я сам – ужасных фотографов, услышать эти добрые и ласковые слова на френд-ленте, которые вдохновляют меня плодить имиджи все больше и больше. Наш мир расширяется, множится и теряет последние нити связи между собой, по крайней мере с миром, где фотография лежит на деревянном столе или висит на белой стене. Почему фотография все меньше идет в виртуальный мир интернета и все больше имиджей появляется на моем столе и моей «белой стене»? Почему этот визуальный поток несимметричен?

Я смотрю фотографии 19-го века, они мне нравятся, почти все, несмотря даже на техническое несовершенство и явный брак. Я иду в библиотеку и смотрю альбом. Они мне нравятся. Иду в музей и вижу «живые фотографии», они мне нравятся. Вы скажите это испытание временем? Ерунда. Это всего лишь то, что я никогда не видел реальность 19-го века, но хотел бы там жить. Почему? Кто-то назвал это «веком серебряным» и фотография, помнится, была тоже «серебряной».

В сущности моего восприятия действительности «время прошлое» уже само по себе есть «пространство виртуальное». Фотография – это всегда «время прошлое» превращенное в пространство на плоскости. И я смотрю двадцатый век, фотографии мне нравятся тоже, но здесь я должен выбрать те, которые мне нравятся больше. Я воспитан в 20-м веке. Я присутствовал в нем. Вот, я смотрю 21-й век и мне надо искать, долго искать фотографии, которые я мог бы полюбить, которые я мог бы положить на деревянный стол или повесить на белую стену. Здесь появляются «поводыри» и критики, которые говорят мне – иди туда и смотри то.

Я иду вместе со стадом, куда нас ведет пастух. Искать – значит трудиться. Чтобы получить удовлетворения от фотографии, получить наслаждения от ее просмотра, я вынужден затратить труд. Огромный труд. Я ленив и я иду вместе со стадом. Но вот в чем беда – я все равно не получаю удовольствия. Почему? – меня не туда ведут? Или я больше не способен получать удовольствие от фотографии? Или мне просто необходимо мерцание тысячей и миллионов имиджей перед глазами чтобы в какой-то момент я мог сказать «Стоп»… и повесить выбранную картинку на десктоп своего монитора. Я удовлетворен. Я был удовлетворен когда еще в начале 90-х 20-го века сканировал и превращал свои «серебряные» фотографии в «пиксели-имиджи» и был доволен прогрессом, теряя вкус к наслаждению и запах своей реальности.

Share on Facebook

Между имиджем и картинкой is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Share on Facebook

Is back to the USSR is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Share on Facebook

"Трое в кухне не считая Девяткина" is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Share on Facebook

Объяснительная записка is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Share on Facebook

В Питере даже блондинки замуж выходят is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Share on Facebook

Бар, пиво, потанцуем… is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

Почему в мозгу современного человека понятие <лето> тесно спаяно с понятием <счастье>? Потому что летом простительно бездельничать, niksen, как говорят голландцы, превратив слово niks – то есть, <ничто> – в глагол. В нерабочее время, разумеется. Потому что летом большинство планируют отправиться в отпуск – плановое погружение в счастье. Летом счастье – по нашим временам, самый ходовой товар – особенно хорошо покупается и продается. Не удивительно, что этим жарким летом темой счастья вплотную занялась и добрая половина нидерландской интеллектуальной прессы. Особенно отличился культурно-политический журнал,<Хруне Амстердаммер> посвятив счастью целый номер, который так и называется – <По-глупому счастлив>.

Отрывок из редакционной статьи журнала <Хруне Амстердаммер>: <Современный бюргер обязан постоянно учиться, тяжело работать, вести здоровый образ жизни, добропорядочно себя вести и быть счастливым. Все это исключительно одновременно. (...) Он должен быть готов, всегда готов продолжать работать над собственным счастьем и счастьем всех и всего вокруг. Теперь человек действительно живет, чтобы работать. (...) Однако загвоздка подобной экономической идеологии счастья в том, что она оказывает человеческой личности медвежью услугу. Счастье перестало быть самостоятельным определением. Счастье без успеха в обществе, без материального благополучия и карьерного роста стало немыслимо. Такие требования - как к индивидуальным гражданам, так и к целым коллективам - в результате возымеют обратный эффект. (...) Ведь будущее - вне зависимости оттого, какую роль будет играть на международной арене Китай - еще и за спокойным и, по большей части, бестолковым счастьем: немножко поработал, немножко подумал. Помечтал разок-другой, промозглым утром, - и по-глупому, по-простому счастлив. Это идея счастья незапланированного, со многими неизвестными.Счастье не должно быть политической категорией.
Софья Корниенко: Согласно исследованию Центрального статистического бюро Нидерландов, подавляющее большинство голландцев считают себя очень счастливыми (одна пятая опрошенных) и просто счастливыми (две трети опрошенных). При этом, в счастье собственных детей, то есть следующего поколения голландцев, верит меньше трети опрошенных жителей королевства. Такой пессимистический взгляд наблюдается в стране впервые за долгие годы и связан, скорее всего, с нарастающей социальной и культурной нетерпимостью. Откуда же эта тревога, если сама современная Голландия так неоднородна и эклектична? Рассказывает главный редактор журнала <Хруне Амстердаммер> Хьюберт Смейтс.

Хьюберт Смейтс: Я согласен с Вами, что голландская культура сейчас – это эклектика почти. Я также согласен, что голландская культура очень открыта чужим культурам. Однако это не всегда так, и это не всегда было так. Это не значит, что корень голландского кальвинизма умер в последние лет сорок. Сейчас в Голландии мы чувствуем, что, может быть, мы потеряем и этот корень, наши традиции. Поэтому и возникают конфликты. Внешне, возможно, голландское общество – очень постмодернистское, но внутренне, конечно, не так легко принимать и жить по требованию постмодернизма. Это очень трудно. Часть Голландии, по крайней мере, не может жить таким образом. Поэтому у нас, как и в России, конфликт между культурами – не только между религиями, но и между образами жизни.

Софья Корниенко: Но интересен конфликт в том плане, что люди, которые приехали из других частей света, часто более фаталистичны. Они воспринимают счастье как нечто данное свыше.

Хьюберт Смейтс: Восточные люди – да.

Софья Корниенко: А протестанты должны сами доказать, что они избраны.

Хьюберт Смейтс: Да, и если Бог не покажет им знак, что они избраны, такой человек пропадет. Просто фатализм – это тоже огромная, старая традиция. Может быть не в Амстердаме…

Софья Корниенко: А как же постмодернистский индивидуализм?

Хьюберт Смейтс: Это только существует в Амстердаме. И в университетах. В настоящей Голландии это не существует. Это миф.

Софья Корниенко: Поиски альтернативного счастья в чем-то другом, нетрадиционном?

Хьюберт Смейтс: Да, это Ваше поколение, может быть, в Амстердаме или в Гронингене, в университетских городах. Но Амстердам – это не Голландия, как Москва – это не Россия. Голландия гораздо сложнее, чем Вы, по крайней мере, считаете здесь в Амстердаме. Амстердам – это ярко. Толерантный, либеральный, и так далее. Но это не Голландия.

Софья Корниенко: И все же Хьюберт Смейтс считает, что нидерландское общество, как и весь западный мир, движется-таки к стандартизации понятия счастья: понятия <все включено> – определенная одежда, жилье, образ жизни. Эдакий импортный вариант из США с их конституционным правом на pursuit of happiness, <преследование счастья> – читай: <благополучия>.

Хьюберт Смейтс: Это миф, западный миф. Как еще существует славянский миф о том, что Россия – это великая держава, и что у вас в России все по-другому, чем в Западной Европе. Это все – мифы. Мы живем в эпоху мифов. Случайно сейчас – это эпоха мифов либерализма.

Софья Корниенко: Какая бы эпоха ни была, художники, писатели и прочие творческие личности в большинстве своем предлагаемого счастья не берут и остаются несчастными, говорит Смейтс. Журнал публикует интервью со знаменитым американским психиатром Кей Редфилд Джэмисон, которая приехала в Амстердам по приглашению <Общества страдающих маниакальной депрессией>. Помимо прочего, профессор Редфилд Джэмисон приехала с лекцией о письмах Винсента ван Гога, недавно приобретенных Музеем Ван Гога у частного американского коллекционера. По словам Редфилд Джэмисон, маниакальной депрессией страдало большинство известных художников и литераторов, особенно английских. Профессор и сама подвержена маниакальным депрессиям с семнадцати лет.

Впрочем, диагноз не обязателен. Писатели сами не верят, что возможно счастливое творчество <без головокружения, без, например, неожиданных, сильных приступов зуда, особенно в области головы> – цитата из Херарда Реве, недавно скончавшегося. Другой голландский писатель, Томас Роузенбом, утверждает, что чувствует тяжесть в плечах при одном виде своего письменного стола.

Хьюберт Смейтс: Это не значит, что все должны стать художниками. Не любой человек может стать художником. Я – не писатель, я – журналист, простой человек. Может быть, я живу в иллюзии, что я тоже немножко творческий человек, как журналист, но, на самом деле, я как служанка работаю.

Софья Корниенко: В современной теории травмы существует такая идея, что творчество есть реакция на травматический опыт, и, таким образом, вся человеческая культура – реакция на травму, на несчастье.

Хьюберт Смейтс: На самом деле, это мысль Эммануила Канта, известного философа из Калининграда. И это, конечно, правда. Но если эта идея поднимется на политический уровень – это опасно.

Софья Корниенко: А сами Вы – счастливый человек?

Хьюберт Смейтс: Я – нет, поэтому я и журналист.

На фото Хьюберт Смейтс (Hubert Smeets) ищет счастье в России, лет так 17.

Share on Facebook

По-глупому счастлив. is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov

(На фото амстердамский бар). For KB

Share on Facebook

In love is a post from: Ship's Journal by Oleg Klimov